v_s_e_horosho | Родные

Окончание. Начало здесь.

Вечером, когда Инна Игоревна вернулась с работы и открыла дверь ключом, ее встретил звонкий Анечкин смех и головокружительный запах жареной картошки. На кухонном столе восседала фарфоровая сияющая красавица, а Анечка сразу кинулась к маме с воплем: посмотри, посмотри скорее, какая у нас теперь есть кошка, это Марта Иосифовна подарила свою, нам на память, она скоро уезжает, потому что ей жить негде! А кошку нам оставит! Это мне, на память! А еще у Марты Иосифовны настоящая, живая кошка есть, ее Маркиза зовут! Она старенькая уже, и ее страшно в поезде везти, она из дома никогда не выходила и может умереть в дороге! Мама, мне так жалко, так жалко Маркизу! Давай попросим Марту Иосифовну ее здесь оставить, у нас, ну пожалуйста! Марта Иосифовна улыбалась, накладывала на широкую тарелку картошку с хрустящей корочкой, у Инны рот мгновенно заполнился слюной, утопившей пока все возражения и вопросы.

После того, как Инна поела, Марта Иосифовна сразу же собралась домой, а Инна с Анечкой долго еще сидели на кухне, меряли температуру, полоскали горло и разговаривали, Анечка взахлеб рассказывала, какая Марта Иосифовна замечательная, сколько интересного рассказала и показала, и даже научила ее, как жарить картошку, чтобы получалась корочка - наливать в сковородку много масла, а картофельные ломтики перед этим заворачивать в вафельное полотенце. Инна все поглядывала на фарфоровую кошку, у нее вдруг появилась мысль, что надо бы предложить Марте денег, наверное, эта кошка какая-нибудь старинная, коллекционная. А хорошо было бы попросить ее посидеть с Анькой, хотя бы пока та болеет. Попробовать выкроить из зарплаты какую-нибудь денежку для оплаты, вон и Анька аж пищит, какая эта Марта замечательная, и выглядит вроде чистенько, а горло у Аньки отвратительное, и хрипы в легком подозрительные, надо бы на рентген, не дай бог пневмония, анализы-то до сих пор - ...

На следующий день Марта Иосифовна пришла пораньше, Инна только еще собиралась на дежурство. Об оплате они не заговаривали. Вечером Инну опять ждал шикарный ужин вместо опостылевшей яичницы - гора совершенно воздушных пирожков с разнообразной начинкой и вкуснейший кисель из застарелого варенья, бог знает с какого времени завалявшегося в холодильнике. Дома пахло... домом. Анечка выглядела не очень, хотя и бодрилась и ластилась, и анализы оказались так себе, поэтому Инна попросила Марту Иосифовну прийти посидеть с Анечкой еще пару дней, причем завтра дежурство у нее было в ночную, и она, стесняясь, предложила переночевать у них - чтобы Анечка и ночью была под присмотром, мало ли что. Та согласилась сразу же, как будто ждала этого предложения, Анечка так вообще вопила от восторга. Все-таки ей одиноко, подумала Инна, все-таки маленькая она еще такая...

Так они пересидели дома всю Анечкину затяжную болезнь, пришлось ей колоть пенициллин, глюкозу и алоэ, и тут кстати (мама-то на работе) оказалось Мартино умение неслышно колоть и ласково уговаривать еще минутку потерпеть, пока рассасывается - уколы с алоэ были ужасно болючие. Анечка была готова на все, только бы не болеть в одиночестве и не ложиться в больницу - хотя Инна уговаривала и обещала навещать каждые два часа. Марта Иосифовна спокойно рассудила - зачем ребенку в больницу, она может делать все то же самое дома, и уютнее, и стены помогают, и инфекций дополнительных не будет... К концу болезни, спустя три недели, Инна уже не представляла свой дом без спокойной Марты в цветном ситцевом переднике и уютных запахов вкусной еды. Между тем потихоньку приближался момент Мартиного отъезда, и однажды перед уходом она заговорила о покупке билетов. После ее ухода Анечка плакала весь вечер, Инна хмурилась и не знала, как ответить на настойчивый дочкин вопрос, почему чужих брошенных детей усыновляют, а чужих брошенных бабушек - нет. Представляла эту чужую пожилую женщину у себя дома постоянно, круглосуточно, в проходной комнате... Нет, невозможно. Но Анечка всё обнимала ее за колени, смотрела умоляюще опухшими глазами, хлюпала носом и уговаривала попросить Марту остаться с ними хотя бы до того времени, пока она окончательно не поправится, и даже надсадно кашляла, показывая, как ей еще далеко до выздоровления... Инна сердилась и отсылала Анечку читать книжку, делать уроки, рисовать, заниматься виолончелью - что угодно, только отстань, дай подумать - но помогало ненадолго. Пришлось в конце концов согласиться даже на то, чтобы приютить Маркизу - если Марта Иосифовна согласится ее оставить. Анечка к ночи перестала плакать, но лежала надутая, и даже перспектива получения собственной кошки ее не обрадовала так, как ожидалось. На следующий день Марта Иосифовна прямо с утра поехала на вокзал за билетом, а Анечка первый раз после болезни пошла в школу. Инна маялась, ушла на работу в отвратительном настроении.

В этом месте мне бы надо было опять сделать перерыв в повествовании, но я не буду.

Приехав в этот же день на вызов к привокзальной троллейбусной остановке, Инна со смешанным чувством из окошка скорой издалека увидела знакомое серое пальто, пушистую шаль... Это была, к сожалению, именно Марта: начиналась весна, снег подтаивал и опять подмерзал, местами был настоящий каток. Она не жаловалась, пока ее грузили в машину, только закряхтела, когда ее укладывали на носилки, а Инна думала, что вот как замечательно вышло, если так можно думать про перелом, родных у нее нет, придется забирать и ухаживать, не оставлять же ее в стационаре, интересно, что там, не дай бог шейка, возраст-то уже...

Я познакомилась с Мартой Иосифовной и Инной в том же году - в конце мая, когда она вместе с Анечкиной мамой пришла к нам в музыкалку на отчетный концерт, я там тоже выступала, мой номер был сразу перед Анечкиным: я тогда заканчивала первый класс, а она - второй. Марта Иосифовна была еще с палочкой, ходила медленно, опираясь на Инну и заметно прихрамывая. Анечка во время антракта сказала с гордостью мне и еще нескольким девчонкам: вон там сидят моя мама и приемная бабушка. Мы все удивились, начали спрашивать, как это, а она делала загадочное лицо и улыбалась. В летние каникулы, когда мы случайно встретились во дворе, она постепенно рассказала мне всю эту историю, и даже пригласила в гости, и я бывала потом у них много раз. Видела чудесных кошек - одну фарфоровую и одну живую, ела Мартины изумительные пирожки со щавелем и бесподобную жареную картошку, выдержанную в вафельном полотенце, любовалась старинными вещичками, расставленными там и сям по квартире - это было Мартино приданое. Инна при помощи Славиковых добрых молодцев перетащила весь Мартин нехитрый скарб вместе с Маркизой через пару дней после операции, и из больницы ее забрали уже в новый дом. Потом они вместе с Анечкой доставали одно за другим невиданные богатства - тарелочки с пастушками, чайник диковинной формы, оказавшийся кофейником, шар со снегом и крошечной избушкой внутри, коричневые фотографии людей со светлыми, возвышенными лицами, статуэтки невиданной прелести, кружевные салфетки в форме снежинок, тяжелые бархатные шторы, шкатулку с украшениями - вернее, доставала Анечка, счастливо повизгивая, а Марта Иосифовна руководила процессом лежа, вытянув на кровати загипсованную ногу. Квартира приобретала по мере распаковки изысканный оттенок музейности.

Анечка, выросшая во взрослую Анну, рассказывала как-то, сидя у меня на кухне, какими счастливыми были годы, которые они прожили втроем в маленькой двушке. Они ни разу не пожалели о том, что перевезли Марту к себе и не дали ей уехать тогда. Благословенный, благословенный перелом. Она была кладезем сказок и легенд, изумительно готовила, рассказывала истории из своей длинной закрученной жизни, оказалась знатоком немецкого и польского фольклора, по осени варила невиданные джемы и закатывала хрусткие огурцы, да к тому же была она еще таким легким, уравновешенным и выдержанным человеком, так согревала их своим теплом, с такой нерастраченной любовью заботилась о них до последнего дня своей жизни, что господь просто не мог не подарить ей удивительно мирную кончину: однажды она просто не проснулась утром, и до последнего своего дня находилась в полном здравии и ясном уме. Ане было уже около двадцати тогда, а Марте - крепко за восемьдесят.

Она была святая, святая - говорила Аня, улыбаясь и плача одновременно. Столько лет прошло, а я ее помню как будто это всё было вчера: вся такая аккуратная, ярко-седая, с добрейшей улыбкой, вся в морщинках как печеное яблочко, с прозрачными светло-голубыми глазами, ясными и внимательными. Не знаю, что там у них с дочерью вышло, как так получилось, что она без жилья мать оставила на старости лет, но благодаря этому у меня появилась самая настоящая бабушка, роднее родного, я помню только, как боялась первые пару лет, что приедет Мартина дочь и заберет ее от нас, я бы не пережила. Не забрала и даже не написала ни разу, Марта нам дала ее адрес незадолго до своей смерти, где-то в Иркутской области она живет, мы дали телеграмму, но она и на похороны не приехала. Господь с ней, она наверное даже сама не представляет, как много потеряла - а мы с мамой благодаря ей нашли. Может, где-то точно так же моя родная бабушка на старости лет с какой-нибудь чужой внучкой общалась и долгие разговоры "за жизнь" вела, хотя вряд ли, мама говорила, что они пили вместе с папой. Но вдруг. Круговорот бабушек в природе.